Записки художника-реставратора (Савелий Ямщиков)

В моей мастерской, что находится во флигеле бывшей Поливановской гимназии на Кропоткинской улице, гости, попадающие сюда впервые, как правило, удивляются отсутствию икон, редких картин, старинной мебели. Удивление их мне понятно. Более тридцати лет заниматься реставрацией и изучением древностей и ничего не оставить себе на память о любимой работе может человек или ко всему на свете безразличный, или тщательно эту любовь скрывающий. В безразличии к красивым вещам упрекнуть меня трудно, да и за чрезмерное проявление любви к избранному делу меня частенько били и одергивали. Объясняется эта ситуация двумя причинами. Во-первых, от природы я абсолютно лишен страсти коллекционировать произведения искусства и драгоценности, хотя в других такую страсть не осуждаю и даже приветствую. Во-вторых, считаю все музейные реликвии, с которыми мне пришлось столкнуться как искусствоведу и реставратору, если не личной собственностью, то хотя бы частично мне принадлежащими, ибо несу за их судьбу ответственность.

Но есть у меня в мастерской великолепный снимок Владимира Хетагурова, который все поначалу принимают за живописное произведение, а потом обязательно спрашивают, где находится церковь, попавшая в объектив фотохудожника. На вопрос этот я отвечаю: «В России». Не потому, что не знаю места и даты построения храма, а из-за глубокой символичности удачно сделанной фотографии.

Именно такой мне запомнилась срединная Россия после того, как исколесил я ее вдоль и поперек пешком, на поездах, попутных машинах, тракторах, а иногда и на телегах, которые теперь не часто встретишь. Среди бесконечных полей, долин, холмов, оврагов У перелесков тут и там попадаются на глаза храмы, реже датируемые XVI веком, чаще — XVII — XVIII, а в большинстве своем относящиеся к XIX — началу XX века. Умело вписанные зодчими в неповторимый российский пейзаж, украшенные позолоченными крестами и куполами, выложенные сверкающими на солнце изразцами или просто скромно выбеленные, когда-то эти церковные постройки очень много значили для русского человека, бывшего от рождения своего набожным и свято чтившего храм. Не надо обладать особым воображением, чтобы представить, как духовны и величественны были живые картины природы, увенчанные церковными главами, и какие возвышенные чувства вызывали они у богомольцев и простых путников. И уж совсем ничего не требуется додумывать и воображать, когда видишь следы безжалостного уничтожения, оставленные на этих картинах в послереволюционные годы. Сначала слезы сожаления выступают на глазах, потом невольно сжимаются пальцы в кулаки, и посылаешь запоздалые проклятия тем, -кто заставил людей надругаться над вечной красотой, талантливыми их предками сотворенной.

Не из пропагандистских книг, лекций по историческому и диалектическому материализму узнал я правду про раскулачивание крестьян и поругание церквей. Под корень были вырублены прочные устои многочисленной семьи моего деда по материнской линии. Только за то, что умели они работать и свято чтили крестьянские традиции, никогда не пользуясь услугами наемных рабочих, прогнали моих предков из живописных деревень Калужской и Брянской губерний, разбросали по белу свету, а многих мужчин упекли в ГУЛАГ. Дед, получив для начала десять лет, отбывал их в селе Шушенском, где работал кузнецом и не писал революционных воззваний, а мечтал вернуться к жене и детям. За хорошие трудовые показатели продлили ему положенный срок, и осталось бабушке, скрывавшейся с шестью детьми в московском бараке, на память о погибшем в ссылке муже несколько писем, проштемпелеванных в ленинских местах, да маленькая фотокарточка, сделанная на паспорт.

Мы с мамой уверены, что пережить те страшные времена, помноженные на военное лихолетье, нашей семье помогла только вера в Бога. Бабушка строго соблюдала традиции и каноны старообрядчества — ведь мы принадлежали к одному из основных его направлений — поморскому беспоповскому согласию. С малых лет помню праздничные службы в храме на Преображенской заставе, чин и порядок в котором помогали поддерживать чудом избежавшие страшной участи многочисленных сталинских жертв наши близкие и дальние родственники. Какими светлыми и радостными красками встречало пасхальное утро выходящих на ступени церкви богомольцев, торжественно поздравляющих друг друга с Воскресением Христовым! Покоренный благолепием и красотой пасхальной службы ликами древних икон, я невольно задавал себе вопрос, почему так безжалостно разрушаются московские «сорок сороков»? Вид находившегося напротив нашего барака на высоком берегу Москвы-реки Новоспасского монастыря напоминал самые страшные кадры из популярных тогда военных фильмов… Мог ли я подумать, что пройдет не так уж много лет и судьба приведет меня работать в стены этой старой московской обители, где расположен сейчас Всесоюзный институт реставрации?..

Как благодарен я Провидению, помогшему мне, мальчишке из железнодорожных бараков на Павелецкой набережной, с малых лет промышлявшему на станции ведро угля для барачной печки, несколько картофелин, подобранных при разгрузке вагонов, или бутылку подсолнечного масла, выстоянную в длиннющей очереди, когда номер, написанный химическим карандашом на ладони, заходит далеко за тысячу — благополучно закончить школу, несмотря на постоянные трения с дирекцией, не жаловавшей своевольные поступки и резкие высказывания ученика, в табеле которого при «хороших» и «отличных» оценках за учебу частенько проставлялся «неуд» за поведение и прилежание. Я выдержал вступительные экзамены на искусствоведческое отделение исторического факультета МГУ. Уже по окончании университета, будучи в командировке в Суздале, узнал от находившегося там в ссылке известного теперь ученого Николая Покровского, что группа преподавателей истфака, в которую и он входил, пытаясь облегчить поступление в храм науки подобным мне разночинцам, боролась против блатных абитуриентов — детей высокопоставленных родителей. Благороден был порыв этих смельчаков, отсидевших потом положенные сроки в лагерях и на поселении, да только все равно среди своих однокашников увидели мы отпрысков Сусловых, Поскребышевых и многих других. На первых порах обучения я увлекся экзотикой, очарованный лекциями профессора Павлова по искусству Древнего Египта. Начал изучать иероглифы, многие часы проводил в восточных залах Эрмитажа и Музея изобразительных искусств, старательно готовил курсовую работу о фаюмских портретах.

А на первую летнюю практику во Владимир и Суздаль повез нас недавно выпущенный на свободу доцент МГУ Виктор Михайлович Василенко. Увлеченно и страстно он рассказывал о скульптурном убранстве Дмитровского и Успенского соборов, поклонился вместе с нами редчайшей древнерусской святыне — храму Покрова на Нерли, провел по тихим улочкам и монастырям Суздаля. С той поры я собой не распоряжаюсь. Влюбившись раз и навсегда в творчество мастеров Древней Руси, стараюсь служить верой и правдой делу охраны, реставрации и изучения памятников отечественного искусства.

С обучением в университете мне повезло. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. На втором курсе я тяжело заболел, но как только стал передвигаться, получил освобождение от воинской повинности и сразу перевелся на вечернее отделение. Это прежде всего дало мне возможность не посещать кучу ненужных, но обязательных лекций по общественно-политическим наукам, с помощью шпаргалок сдавая необходимые экзамены и зачеты. Зато сколько драгоценного времени освободилось для чтения редких книг, слушания спецкурсов и семинаров, работы в экспозициях и запасниках музеев. А вскоре после моего ухода с дневного отделения читавший нам спецкурс по реставрации произведений искусства Виктор Васильевич Филатов предложил мне место ученика во Всероссийском реставрационном центре.

Я получил возможность непосредственного общения с русской иконой. Под наблюдением опытных учителей, среди которых особенно хочу выделить первоклассного художника-реставратора Евгению Михайловну Кристи, робко и неуверенно на первых порах, я начал осваивать процессы восстановления разрушенных от воздействия времени иконописных образов. Лучшего пути, чем работа реставратора, для проникновения в тайники богатейшего мира древнерусской живописи и представить нельзя. Временами мне казалось, что я совершаю фантастическое путешествие на машине времени, попадая в мастерские псковских и новгородских средневековых иконописцев, присутствую на Празднике окончания ферапонтовских росписей Дионисием с сыновьями, наблюдаю за монтировкой иконостаса Благовещенского собора в Московском Кремле и словно слышу, как старший по возрасту Феофан Грек делает замечания талантливому ученику Андрею Рублеву.

Двадцать счастливых лет провел я под сводами Марфо-Мариинской обители на Большой Ордынке, куда в 1941 году переехали Центральные реставрационные мастерские, расформированные в период предвоенных репрессий. Здесь все напоминало о духовном подвиге основательницы — великой княгини Елизаветы, причисленной позднее к лику святых. Чудом сохранились почти все монастырские постройки и остатки богатого некогда церковного сада с фонтаном»; на стенках Покровского храма в первозданной чистоте сияли драгоценные краски нестеровских росписей, а помощник великого мастера Павел Корин, принимавший непосредственное участие в их создании, некоторое время был художественным руководителем нашиx мастерских. Нередко вместе с ним навещала бывший монастырь его супруга Прасковья Тихоновна, с детских лет принимавшая послушание в руководимой св. Елизаветой обители. Не хочется сейчас вспоминать о бесконечной веренице директоров, регулярно спускаемых к нам по воле руководства Министерства культуры. Поступки их могли бы описать лишь Гоголь и Салтыков-Щедрин.

Один из этих «глуповцев» умудрился отметить очередной юбилей Советской власти тем, что заставил слесаря спилить орнамент на дверных ручках Покровского храма, изготовленных известным мастером Ф. Мишуковым и через день после «славного» уничтожения появившихся в иллюстрациях одного из томов истории отечественного декоративно-прикладного искусства. Предав забвению двуглавых орлов на музейных реликвиях, горе-директор на этом не остановился и немного погодя уволил с работы Павла Дмитриевича Корина, поставив последнему в вину нерегулярные появления на службе.

Стараясь как можно реже попадаться на глаза не в меру ретивым директорам и их услужливым прихвостням, возглавлявшим партийные и общественные организации мастерских, я охотно уезжал из Москвы в служебные командировки, добрую половину из двадцати лет работы на Ордынке проведя далеко от столицы. Суздаль, Новгород, Псков, Рязань, Вологда, Ростов, Ярославль, Кижи, Кострома… Благодаря постоянным разъездам по России я получил реальное представление о своей родине, на себе узнал заботы и нужды, которыми живут люди в русской провинции. Занимаясь изучением многочисленных художественных школ Древней Руси, я отчетливо представил себе масштабы направленного истребления памятников архитектуры и искусства, имевших не только национальное, но и мировое значение. Составление реставрационной описи всех произведений древнерусской живописи XII — XX веков из музеев РСФСР, предпринятое мною вместе с профессиональными помощниками из московских мастерских и сотрудниками провинциальных древлехранилищ, еще раз убедило меня в количественной ничтожности сохранившегося до наших дней богатейшего некогда наследия старых мастеров. Одновременно я смог воочию убедиться в мужестве, стойкости и бескорыстии тех, кто несмотря на систематические запреты и приказы со стороны начальства местного и вышестоящего, в прямом смысле слова спас от гибели то немногое, чем должны мы гордиться и что останется в наследие потомкам.

Русская провинция… Как много значит это понятие не для одной только России, но и для всего человечества. Не квасной патриотизм, а подкрепленная многочисленными историческими фактами, подлинными документами осведомленность и личный опыт позволяют мне быть уверенным в будущем русской провинции.

Конечно, и провинция российская сегодня далеко не похожа на тот мир, который посчастливилось мне лет тридцать назад застать в патриархальных Вологде, Суздале, Костроме, Ярославле и других городах, не до конца уничтоженных молохом революции очагах нашей государственности. Дискотеки, порновидео, атрибуты иностранного туризма сделали свое грязное дело. Отцы и деды ушли из жизни, унеся в могилу вековые заветы и традиции, а потомки не в силах устоять перед всепоглощающим шквалом «массовой культуры», навязанной смутным временем.

И несмотря на все эти удручающие обстоятельства, именно в провинции русской вижу я надежду и спасение Отечества. Провинциальным музеям, хранящим историко-культурное наследие и объединяющим вокруг себя современных художников, историков, археологов, могут позавидовать столичные собратья.

Об одном из заветных уголков России мне и хочется рассказать в этих заметках.

Именно в российской глубинке начинают возрождаться могучие традиции церковной истории и культуры.

Псковская земля богата древними памятниками. В вековой тишине непроходимых лесов, на ярких коврах заливных лугов, по берегам быстрых речек, над бескрайними озерными гладями или просто посреди широких полей разбросаны неповторимые архитектурные творения псковских зодчих. Драгоценные россыпи сокровищ древней псковской культуры привлекают современного путешественника высокими художественными качествами, органичным слиянием памятников архитектуры с окружающей природой, мастерством исполнения, строгостью форм, тонким вкусом. Общие принципы и незыблемая закономерность в строительстве не мешали псковичам создавать непохожие по своему многообразию монастырские постройки и жилые дома, княжеские дворцы и церкви, монументальные здания кафедральных соборов и неприступные оборонительные сооружения.

Знакомство с древнерусским городом начинается обычно в тот момент, когда подъезжаешь к нему издалека. Каждый старый город открывается своеобразным пейзажем-вступлением, отражающим в себе, как в зеркале, основные элементы архитектурного облика этого города. В таком пейзаже фокусируются художественные устремления зодчих, веками создававших живописную панораму города.

По дороге на Новгород путешественник невольно залюбуется лаконичными силуэтами церквей, разбросанных среди просторных окраин древнего города. Залюбуется и никогда не забудет эту типично новгородскую картину, нарисованную уверенными, сдержанными штрихами. Задолго до въезда в городские ворота можно видеть вологодскую Софию, господствующую над белоснежными храмами, которые словно застыли у самой кромки тихих вод реки Вологды. Суздальская панорама возникает неожиданно, после того как глаза устают от пристального высматривания контуров города среди вольготных просторов владимирского «ополья».

В Псков ведут разные дороги. Троицкий собор виден со всех сторон, задолго до въезда в город. Но своеобразная прелюдия к величественной музыке древнего Пскова наиболее открыто и торжественно звучит в Изборске, «псковском пригородке», расположенном в тридцати километрах к западу от города. Здесь начинается история Псковского княжества, здесь свершались легендарные дела и события общерусского значения. Город-крепость выдержал столько нападений, так много дней и ночей провел на осадном положении, что недаром зовется в письменных источниках «железным городом». У его стен в течении многих веков пробовали силы лучшие воинские отряды Европы, но все ловцы военной удачи испытали горечь поражения и возвратились в родные страны «со многим стыдом и срамом».

Ушли в прошлое годы тяжелых войн и постоянных набегов. Изборск потерял былую славу защитника западных рубежей Русского государства. Мирная жизнь с ее повседневными заботами окружила стены могучей крепости. В Старом Изборске цветут сады, на труднообрабатываемых землях голубеет лен, зреют хлеба. И все же именно в Изборске псковская история воспринимается необычайно остро, а крепостные стены живо напоминают о далеких событиях, волновавших средневековый мир.

Изборск принадлежит к числу тех исторических мест России, которые время словно обязалось сохранить в первозданном виде. В Изборске все заповедно: небо, земля, пейзаж и конечно же исторические памятники. Люди, живущие в изборских окрестностях, чтут древние легенды и соблюдают традиции, передаваемые от поколения к поколению. Хорошая слава живет долго, и местным крестьянам есть чем гордиться. История каждой крепостной стены, маленькой часовни или ажурной звонницы рассказывает о боевых подвигах изборян.

Мужественная красота присуща внешнему облику Старого Изборска. Она складывалась на протяжении столетий. Незримое могущество окутывает склоны Жеравьей горы. Здесь нет места сентиментальному, идиллическому настроению, ибо красота в Изборске скрыта в самых простых вещах, она совсем земная и присутствует в явлениях обычных, повседневных. Созданные руками людей крепостные стены, жилые дома, храмы и часовни Изборска не просто вписаны в окружающую их природу. Они принадлежат ей, они — неотъемлемая часть изборского пейзажа. Поэтому Изборск не поражает диковинными формами и колоссальными размерами, на изборских холмах ничто не нарочито и не заставляет изумляться. К крепостям Изборска нужно привыкать постепенно, и тогда раскрывается их потаенный смысл. Чтобы понять красоту Изборска, необходимо пожить у его стен хотя бы недолго, просыпаться по утрам вместе с жителями сложенных из местного известняка домов, ходить пешком в Сенно, чтобы услышать колокольный звон действующей звонницы XVI века, посетить Мальский монастырь, часами говорить с рыбаками, так много знающими и так охотно рассказывающими об изборской истории. Древний Изборск радушно принимает всех, кому дорога и близка древняя культура народа.

Человек, однажды посетивший Псков, обязательно сюда вернется или будет мечтать о встрече с этим городом. Псков поражает обилием древних памятников. Церкви и жилые постройки прошлых веков появляются на улицах неожиданно, заставляя сначала удивляться, а потом становятся привычными и восхищают законченностью и лаконичностью архитектурных форм.

В Пскове время течет незаметно. Дни кажутся длинными, подчиненными спокойному, величавому настроению местной природы. И размеренность здешней жизни заставляет забыть о повседневной суете. В Пскове не хочется торопиться — торопливость неуместна рядом с вечностью. Особенно величав город в солнечные летние дни. Белые стены соборов впитывают лучи солнца и становятся почти прозрачными на фоне голубеющего неба, никогда не бывающего ярким. Звуки, шумы центральных улиц растворяются в жарком мареве и не долетают до маленьких улочек, перечерченных неподвижными тенями высоких звонниц и куполов церквей.

Нередко я задаю себе вопрос, почему именно Псков влечет меня к себе с особой силой. Ведь другие древнерусские города тоже богаты чудесными памятниками, и талант их создателей не уступает умению псковских мастеров. И все-таки Псков привлекает к себе больше. Многолетнее знакомство с городом дало единственно правильный, как мне кажется, ответ: причина привлекательности Пскова для современного путешественника кроется в неповторимом укладе здешней жизни. Древние памятники Пскова органично вплетаются в канву повседневного бытия, без них нельзя представить современный город. В Пскове живется и дышится легко. Приехав сюда, перестаешь чувствовать себя туристом. Древности Пскова располагают к более интимному отношению. Псковская старина — ненавязчивая, неброская, однако вселяющая душевное спокойствие и навсегда запоминающаяся. У путешественника постепенно появляются в городе любимые места, ансамбли и отдельные памятники. Наступает тот момент, когда город делает из созерцающего музейные редкости человека полноправного своего гражданина, которому близки и понятны малейшие нюансы городской жизни.

Древний Псков в том виде, как он предстает перед современным зрителем, отличается прежде всего эпической величавостью и монументальным строем внешних форм. Старые постройки связаны между собой чисто псковской спецификой архитектуры. Они дополняют друг друга. Каждой из них, подобно инструментам в большом оркестре, время отвело свою партию, всегда значительную, которую не выбросишь из партитуры.

Любое средневековое здание, будь то церковь, жилой дом, репостная башня или звонница, доведено до максимальной законченности, индивидуально решено древними зодчими. От стен псковских сооружений исходит могучая сила, и нет сомнений, что возводили здешние дома и храмы мастера, хорошо знакомые с основами архитектурного творчества.

Река, а вернее реки играли и продолжают играть важную роль в жизни Пскова-города, в становлении его внутреннего бытового уклада и внешнего облика. Они дополняют друг друга — полноводная, широкая Великая и неглубокая, извилистая, быстрая на перекатах Пскова, впадающая в Великую у стен кремля.

Люди, согласуясь с природными условиями, использовали реки для различных целей. Берега Великой — реки судоходной, соединяющей Псков с внешним миром, — были застроены торговыми домами, крупными монастырями и пристанями. В центре города водную гладь пересекала паромная переправа, отчего стоящую рядом церковь называли Успеньем от Парома. На крутых, обрывистых спусках Псковы возводились приходские церкви, небольшие жилые постройки, ремесленные мастерские, и лишь громада Гремячей башни со стенами (необходимое оборонительное сооружение) нарушала уют и провинциальное спокойствие, царящие на берегах маленькой речушки, заросших густой травой.

С реками связаны многие события в жизни столицы Псковского княжества. Главные городские окраины в древности нарекли: Завеличье и Запсковье, и названия эти сохранились по сей день.

Историко-художественные музеи в старых русских городах являются своеобразными центрами по изучению культурного наследия прошлого. Сотрудники музеев тщательно собирают и хранят археологические предметы, исторические документы, произведения живописи и скульптуры. Богатая интересными и значительными событиями жизнь древнерусского города словно оживает и заново проходит перед глазами посетителей местного музея. В результате работы в фондах музеев-заповедников наши ученые сделали немало важных археологических и исторических открытий.

Уникальные памятники изобразительного искусства, выставленные в залах новгородского, суздальского, вологодского, ростовского, кирилловского и других крупных древлехранилищ, могут принести славу любому музею мирового значения.

Создание и устройство переферийных музеев — это история охраны и восстановления памятников старины на местах. Неотъемлемой частью исторических судеб древних городов стали имена людей, участвовавших в основании лучших музеев России. Благодаря стараниям и умению ученых-энтузиастов неповторимые творения старых мастеров доступны теперь широкому кругу зрителей. Ошибки, неизбежные при такой ответственной работе, как устройство экспозиций и запасников, полностью искупаются окончательными результатами благородного труда талантливых специалистов. О создателях местного музея в каждом древнерусском городе говорят с уважением и испытывают к этим людям чувство глубокой благодарности.

Музей во Пскове создавался в первые послереволюционные годы. Губернский комитет, образованный сразу после освобождения Пскова от иностранных интервентов, выполняя декрет об охране памятников, начал брать на учет произведения живописи, скульптуры и прикладного искусства. В фонды будущего музея поступали первоклассные памятники из частных коллекций. Древние иконы, недоступные ранее для обозрения, исследовались специалистами и также ставились на музейный учет. В Псков приходили посылки из Государственного художественного фонда, музея Императорской Академии художеств и Третьяковской галереи. Многие из поступивших тогда в Псков произведений заняли впоследствии достойное место в экспозиции местного музея.

Псковский музей продолжает пополнять свои коллекции. Расширяются старые разделы, открываются новые экспозиции. Научные сотрудники музея изучают уникальные памятники, устраивают выставки, публикуют образцы псковского изобразительного искусства. Тематические выставки настолько полно и интересно освещают отдельные периоды художественной культуры древнего Пскова, что некоторые из них действуют постоянно, привлекая широкое внимание посетителей. Так, в последние годы открылись отделы древнерусской живописи, прикладного искусства, рукописной книги, народного творчества.

«…Недалеко время, когда псковская школа предстанет перед нами, быть может, с такими же легко определимыми оттенками, какие мы сейчас различаем в школе новгородской». Эти строки написаны академиком И. Э. Грабарем почти полвека назад. Послевоенная работа реставраторов показала, что предвидение ученого было вер- ным. Экспозиция древнерусской живописи в псковском музее почти на три четверти состоит из икон, прошедших реставрацию совсем недавно. Правда, лишь некоторые из них относятся к рангу первоклассных, но значение каждого выставленного произведения для псковской школы трудно переоценить.

Почти все памятники, отреставрированные уже после войны, вывозились оккупантами в Германию и были возвращены нашей стране по мирному договору. Такова судьба и великолепной иконы «Сошествие во ад», которая безусловно принадлежит к числу классических образцов древней живописи Пскова. Надо отметить, что она написана на излюбленный местными мастерами сюжет. Если сопоставить в количественном отношении известные нам псковские иконы, то памятники с изображением «Воскресения Христова» («Сошествие во ад») займут в такой таблице первое место. Здесь достаточно напомнить первоклассные иконы «Сошествие во ад», принадлежащие Третьяковской галерее и Русскому музею. Кроме чисто псковской системы построения ликов, сама композиция полностью соответствует иконографическому изводу, характерному только для изобразительного искусства Пскова. Чисто псковской особенностью является на вновь открытой иконе ряд фигур святых, представленных в верхнем ярусе композиции.

Псковичи любили вместе с основным изображением помещать фигуры церковных деятелей, соименных заказчику или связанных косвенно с какими-либо событиями в жизни города. Икона «Сошествие во ад» датирована первой половиной XV века. Характерные признаки сближают ее с известными памятниками и произведениями, созданными в последующие десятилетия.

Чем же так знамениты псковские иконы? Где кроется секрет неповторимости и оригинальности творчества псковских художников? Почему их произведения невозможно спутать или отождествить с образцами, написанными в других русских городах?

Ответить на такие вопросы просто и одновременно сложно. Просто — потому, что внешние признаки псковской школы легко отличимы от характерных особенностей искусства мастеров, работавших в других областях Древней Руси. Любая деталь псковского почерка, даже если она заимствована и перенесена в произведение художника совершенно иного направления, сразу бросается в глаза. Псковичи же, окруженные памятниками искусства самого различного происхождения, умели использовать для работы приемы, оставаясь приверженцами только одного стиля — стиля псковского, рожденного и взлелеянного на местной почве. Иногда даже поражаешься, изучая псковские иконы, той стойкости и прочности традиций, которым следовали здешние мастера.

Псков — город, живший в средние века насыщенной, бурной жизнью. Псковичи никогда не замыкались в пределах своего княжества. Улицы здешних городов видели людей, приезжавших из разных уголков земли. Псков торговал, воевал, строился, разрушался и вновь строился, приглашая нередко в помощь иноземцев, которые помогали вершить дела политические, а также давали советы, как лучше строить храмы, дворцы, крепкие стены оборонительных сооружений. Но странное дело: если новгородские мастера, чей родной город имел не менее оживленные связи с другими областями средне- векового мира, охотно пользовались достижениями чужеземных собратьев по искусству, псковичи были непреклонными и последовательными в каком-то пуританском отношении к сохранению местных традиций. Получив основные уроки от византийских мастеров, художники древнего Пскова разрабатывали на протяжении многих десятилетий свою систему иконописи, учитывая и осмысливая малейшие нюансы трудного, высокого долга служения духовному искусству.

В псковской иконописи все отличается самостоятельностью, оригинальностью и неповторимостью. Начиная со способа обработки доски и кончая структурой построения ликов, псковский художник стремился не выйти за рамки принятой в псковском искусстве системы. Почти все псковские иконы XIV века — классического периода в истории этой школы — написаны на сосновых досках, сработанных и скрепленных между собой с помощью таких похожих столярных приемов, что кажется, один умелый ремесленник руководил их изготовлением. Левкасные грунты также абсолютно специфичны в псковских иконах. Они нанесены на деревянную основу плотными слоями, поверхность левкаса не зашлифована под стекло, как, например, в суздальских образцах, а отличается шероховатой, неровной фактурой. Левкашение икон в древнем Пскове напоминает принцип обмазки церковных построек города штукатуркой, положенной свободно и неравномерно, вылепленной руками строителей, не заботившихся о наведении особого глянца. Подобный способ обработки грунта придает внешнему виду псковских икон особую простоту и делает более живописными красочные плоскости. Благодаря вот такому «ручному» левкашению достигается впечатление свободной построенности иконы, настолько иллюзорно выглядит верхний слой грунта, будто сейчас положенной иконописцем.

Псковские художники — недосягаемые мастера колорита. Кроме умения использовать лучшие достижения современной им живописи в искусстве цветовых построений, они и здесь оказались оригинальными творцами. В мастерских древнего Пскова пользовались охотно красками местного происхождения, и псковскую палитру с полным правом можно считать единственной в ее цветовой оригинальности.

Местные иконописцы, судя по сохранившимся памятникам, ограниченно и скупо применяли золото, особенно на раннем этапе становления псковской школы. Листочки золота заменяла желтая краска, добываемая тут же, во Пскове. Покрытые ею фоны древних икон кажутся более воздушными и легкими, чем плотные золотые поверхности византийских и новгородских образцов. Псковичи так же, как и в процессе левкашения, наносили желтую краску свободно, неравномерными плоскостями, так что нередко можно видеть следы движения кисти. Фоны псковских икон светятся изнутри. Пламенеющая краска становится особенно живой, когда рассматриваешь псковские памятники при горящих свечах, на свет которых и рассчитывали старые мастера при написании иконы. Не менее замечательна и зеленая краска местного происхождения, присутствующая чуть ли не во всех древних псковских иконах. Она обладает удивительной материальностью и насыщенностью. Псковичи применяют ее, умело варьируя плотность красочных слоев и силу звучания цвета.

Манера письма художников древнего Пскова поистине уникальна. Псковскую икону, созданную в XIV — XV веках, сразу выделишь среди других произведений средневековой живописи. Никто из современников не мог написать такие лики, которые смотрят с икон древнего Пскова. Да, они, вероятно, казались мастерам остальных русских городов странными, далеко не соответствующими традиционным представлениям и канонам изображения святых. Необычайная экспрессия, переходящая в фанатизм духовный, обдуманный, а не внешний, исступленный, передавалась псковичами с помощью контрастного сопоставления цвета и света, осмысленной деформации линии рисунка и красочных плоскостей. Динамичные ходы имеют свое продолжение в конструктивном построении фигур на псковских иконах. Художники любят фиксировать моменты энергичного движения, продиктованного внутренними силами и руководимого какими-то незримыми центрами. В динамике псковских икон абсолютно исключен момент суетности, авторы никогда не дают бессмысленно раскручиваться основной пружине, все время сдерживая ее потенциальный порыв. Пробелы, отмечающие складки одежды на псковских живописных образцах, хотя и далеки от строгой геометрической системы византийских прототипов, отнюдь не выглядят небрежными и хаотическими, так как они подчинены воле художника, глубоко чувствующего предельные грани возможного и невозможного, допустимого и недопустимого каноном.

Трудность ответа на поставленные вопросы о смысле и значении псковской школы живописи заключена в поисках внутренних, идейных причин оригинальности местного искусства. В силу каких обстоятельств художники Пскова оставались равнодушными к творчеству талантливых мастеров иных княжеств и городов? Для того, чтобы сохранить в такой неприкосновенности художественную форму и стиль, нужно служить высочайшей идее, разделять полностью вкусы и требования своих заказчиков. Религиозные догматы должны быть переосмыслены художниками, создавшими иконы, не похожие на известные памятники. Переосмыслены и приняты за основу творчества. Кто и как руководил в поисках самостоятельного пути . псковскими иконописцами, станет известно после тщательного изучения всех вновь открытых творений важнейшей школы древнерусской живописи.

Мне посчастливилось много лет работать в Пскове, разбирая музейные запасники. Там я научился понимать псковскую живопись и своеобразный характер псковского человека.

Всю жизнь буду вспоминать теплым словом Л. А. Творогова, который помог проникнуть в сущность псковского искусства. Он был очень красивым человеком. Шопеновский профиль, нос с горбинкой, растекающиеся по плечам серые длинные волосы. Нас объединили разговоры об учителе. Леонид Алексеевич был учеником профессора Сычева в первые послереволюционные годы в Петроградском университете, я — через 30 лет в Москве.

Леонид Алексеевич удивительной судьбы человек. С детства врачи предрекли ему полную неподвижность: привычный подвывих ног в районе тазобедренного сустава в то время не поддавался лечению.

Побродив по Пскову несколько часов, даже мы, студенты, уставали. Как-то, не спросив Леонида Алексеевича, я остановил такси. Он приказал отпустить машину. «Если я хоть раз в жизни сдамся и позволю себе расслабиться, то буду прикован к постели».

Л. А. Творогов занимался иконами, фресками, архитектурой, но в основном собирал богатое книжное наследие псковской земли. Он одним из первых предложил собирать библиотеку по библиотекам. Не просто книги, имеющие отношение к Пскову от XI до XX века, а библиотеки Яхонтовых, Ганнибалов, Пушкиных… Надо было видеть его радость, когда в результате долгих переговоров вернулись из Германии увезенные во время войны книги. Он смог привлечь археологов, искусствоведов и студентов художественных вузов, которые помогали сколачивать шкафы, красить стены и потолки в его древлехранилище. Мы с однокурсником делали витражи в окнах, выходивших из подвала на улицу. Настал час, и я наяву увидел покрашенные в терракотовый благородный цвет стены, зеленые занавеси, шкафы с торжественными рядами книг, слепки с бюстов Платона и Аристотеля, привезенные студентами из Ленинграда.

Он всегда говорил: «Если вы хотите в самом хорошем смысле слова прославиться, то приезжайте в Псков. Здесь непочатый край работы». Многие из работавших в древлехранилище Творогова впоследствии написали интересные статьи и книги, сделали открытия на материалах, собранных этим удивительным человеком.

Он сам был сродни псковским художникам, зодчим и миниатюристам. В нем жил дух неукротимого псковского жизнелюбия, проявлявшийся в любви и внимании ко всему живому и нуждающемуся в помощи. Леонид Алексеевич каждый день кормил голубей, и не было в Пскове бездомной собаки, которой он не уделил бы внимания. Возился с ними, выхаживал и любил всех одинаково.

Псковских мастеров нельзя обвинить в келейности. Вот сотни лет назад монах грамотно и без ошибок переписывает книгу и вдруг на полях записывает: «Ой, ой, свербит полезть в баню мыться» или «За тыном пьют, а мне не дают». Пскович! Сам Леонид Алексеевич в обеденный перерыв азартно и по-молодому вместе с помощниками играл в мяч на волейбольной площадке. Со старым сторожем Спасо-Мирожского монастыря, рассказавшим нам, двадцатилетним, о Грабаре и Анисимове, которых видел в таком же, как и наш, возрасте: «Грабарь был малец не очень веселый, а вот Анисимов был малец более веселый». При нем известные ученые раскрывали иконы, делали первые пробные расчистки на фресках XII века в Мирожском монастыре.

Если вы смотрите суздальскую икону в Суздале, а псковскую в Пскове, где вокруг стоят храмы, в которых они раньше находились, легче понять, как они выросли на этой земле. А люди, живущие там, расскажут или просто своим обликом помогут соединить все в единую систему. Тогда понимаешь, что икона была создана для этого храма, для этого города, для этих людей, и поэтому она жива.

«Не поздно ли теперь изучать архитектурный облик былого Пскова, если он разрушен и от него мало сохранилось? Нет, не поздно! И мы обязаны это сделать потому, что нельзя не использовать прошлую культуру человечества и проходить мимо того, что создал наш русский народ».

Так писал сразу после войны уроженец города Пскова, архитектор, реставратор, художник и ученый — Юрий Павлович Спегальский (1909 — 1969). Вся его жизнь была посвящена борьбе за спасение наследия древнейшего центра отечественной культуры. Многое удалось ему сделать, несмотря на сопротивление и непонимание чиновников от искусства. Сейчас, когда так остро стоит перед нами вопрос, быть или не быть старому Пскову, когда «туристская застройка», ведущаяся часто без согласования со специалистами, готова растворить в себе драгоценные остатки архитектуры прошлого, дела и мысли Ю. П. Спегальского особенно актуальны.

Псковичи первыми в России почтили память реставратора. В честь Ю. П. Спегальского названа одна из улиц древнего города. В квартире, где жил и работал исследователь, открыт мемориальный музей, созданный по инициативе его вдовы, архитектора О. К. Аршакуни. Совсем недавно стену дома, где находится музей, украсила мемориальная доска со скульптурным портретом подвижника.

Псков был не просто местом рождения Ю. П. Спегальского — он был его судьбой. Его отец был лепщиком. Теперь это анахроническая профессия, потому что лепнина перешла в ведение музеев и реставрационных мастерских. Тогда же, в 10-х годах нашего века, она еще сочетала в себе обыденность и праздничность, была живою, — и это очень важно для понимания направления таланта Спегальского и основного принципа его мышления.

Отец умер рано, но главное он успел сделать. Он пробудил внимание к красоте мира, которая постигается не умозрительно, а реальным осязательным усилием, и потому мальчик, едва выучившись владеть карандашом и кистью, копирует в цвете обломки изразцов, которые находил в «доме Печенко», и часами простаивает перед каменщиками, чтобы потом самому встать рядом с мастерами. Последующая безошибочность вкуса определялась именно этой детской пристальностью к возможностям человеческой руки, к цвету и форме.

К 1929 году, ко времени поступления в Ленинградский инженерно-строительный институт, он уже знал, чем будет заниматься не только в ближайшие годы, но в течении всей своей жизни. Каждое лето он торопился домой в Псков, и каникулы становились великолепной практикой, полной труда, первых дорогих открытий и веры в то, что биографию можно прочертить с безупречностью чистой прямой.

Поначалу все и складывалось как будто именно этим желанным образом. После института Юрий Павлович работает в отделе охраны памятников Леноблисполкома и архитектурно-художественных мастерских (Псков тогда принадлежал Ленинградской области) и почти не выезжает из Пскова, занимаясь Гремячей башней и «домом Яковлева». Он приступает к их реставрации, и сам готов не уходить с лесов вместе с мужиками, чьи руки он знает и у кого не устает учиться. Эти веселые бородатые псковские мужики, жившие в пригородных деревнях и каждый день ходившие на стройку в город, работали таким же инструментом, что и их собратья XIV — XVII веков. Для кладки из известковой плиты им служил все тот же большой «штатный» молоток, которым при необходимости отесывались плиты, и мастерок с длинной изогнутой ручкой, позволяющий размешивать «золиво» в шайке.

Особенно его занимает «дом Яковлева» (вторые палаты Меньшиковых). Памятник оказался на грани гибели. Дело было не в уничтоженном декоре, не в стесанных наличниках и утраченных этажах — погибало и оставшееся. От произвола нанимателей, обращавшихся со зданием по своему хозяйственному разумению, стены дали трещины, и штукатуркой их было не укрепить. Нужно было искать новые способы консервации здания, не перекладывая стен. Большое количество любительских фотографий и профессиональных чертежей напоминают сейчас о той трудной и счастливой работе, о днях воскрешения дома, который после реставрации декора окон словно прозрел. Псковичи поразились первоначальности облика, как новизне, — так неожиданно изящны оказались забытые формы, такой праздничный характер приоткрывался в этих, прежде считавшихся угрюмыми сооружениях.

Эта же работа дала росток предположению, которое впоследствии обрело плоть, подтвердилось и стало важнейшим открытием Ю. П. Спегальского, состоявшим в том, что все гражданские сооружения XVII века, даже и наиболее сохранившиеся «Поганкины палаты», по которым историки архитектуры судили о принципах псковского гражданского строительства, дошли до нас без жилых деревянных этажей.

Мысль была неожиданной. Мнение историков к этому времени уже устоялось: Пскову надлежало быть городом-крепостью, где и «частные дома строятся с оглядкой на милитаризм соседей — гладкие мощные стены и крошечные окна-бойницы, рассчитанные на осадное сидение. Не избежал этого романтического взгляда и И. Э. Грабарь, писавший, к примеру, о тех же «Поганкиных палатах»: «Если мысленно добавить не существующий ныне ров с водой вокруг здания и подъемные мосты, ведшие к нему через эти рвы, то суровое впечатление еще более усилится». Между тем для этих картинных рвов при тогдашней ширине улицы просто не находилось места.

В этом взгляде больше европейского, чем русского, а Спегальский именно опытом каменщика и плотника и просто старого псковича и живого человека знал, что в таких каменных цитаделях жить нельзя. Находки для безусловного суждения были еще не очень значительны, но они были, и он уже думал об этих этажах неотступно. Наверное, он скоро подтвердил бы догадку основательнее, но началась война, город был взят немцами, а архитектор голодал в осажденном Ленинграде и на скверной бумаге плохонькими цветными карандашами и замерзающей акварелью рисовал свой ненаглядный Псков и торопил воображение, вернее, уступал ему и в своих торжественных и мужественных рисунках ставил деревянные этажи на все громоздкие постройки. Мужественно тут не лишнее слово: в книге отзывов посмертной выставки Спегальского есть запись инженера-химика В. Иванова, которому «светлые тона сюиты «Псков XVII века» (как впоследствии была названа серия) напомнили блокадную симфонию Шостаковича». Это так. Среди холода, войны, недоедания рисовать прошедшее и будущее своего города (а это и была разминка для будущего, основы грядущих реконструкций) значило утверждать победу.

Тотчас после того, как Псков был освобожден от немцев, Юрий Павлович приезжает домой в качестве начальника Инспекции по охране памятников и целыми днями обмеряет развалины (триста листов этих драгоценных обмеров существующих и уже утраченных памятников хранятся сейчас в архиве покойного архитектора и, к сожалению, еще мало используются местными реставраторами, хотя для них это обязательный материал).

Он ставил на охрану все, что хоть в каком-то виде уцелело от средневекового Пскова и что прежде не охранялось государством, надеясь на скорую консервацию, а там и реставрацию лучших зданий и ансамблей. Эта надежда укреплялась тем, что Псков был включен в число 15 старинных городов, подлежащих первоначальному восстановлению. Начал разрабатываться и проект этого восстановления. Юрий Павлович выступил с идеей архитектурных заповедников, куда входили бы целые улицы, сохраняющие старинное направление и конфигурацию.

«Весь город в целом представлял своего рода произведение искусства, которое создавалось на протяжении сотен лет, но все же — единое целое, где каждая деталь не только жила самостоятельной жизнью, но и входила своеобразной нотой, мелодией в общее звучание целого» — это было его убеждением и правилом, это было сутью его проекта.

Теперь комплексная реставрация не кажется особенной новостью — есть великие примеры Варшавы и Праги. Но тогда это был один из первых и сугубо самостоятельных проектов, что подтверждает высокую мысль эстетики о неделимости мира в отношении искусства. В одно время в различных странах разным людям приходят в голову родственные идеи, потому что в основе этих идей лежит объединяющее чувство — глубокая любовь к отечественной истории и высокое уважение к художественному гению своего народа.

«Не поздно ли теперь, — писал тогда Спегальский, — изучать архитектурный облик былого Пскова, если он разрушен и от него мало сохранилось? Нет, не поздно! И мы обязаны сделать это, потому что нельзя не использовать прошлую культуру человечества и проходить мимо того, что создал наш русский народ, необходимо извлечь все материалы, которые до сих пор не были использованы, — писцовые книги, годовые сметы, описание Пскова, изображение его на иконах, все, что известно об остатках древних зданий Пскова».

Пока чертежи, планы, пояснительные записки обсуждались, Юрий Павлович, ставший начальником образованной в 1946 году реставрационной мастерской, спешил расставить необходимые опорные точки и хоть на небольшом разрешенном примере практически показать эстетическую и этическую выгоду заповедных зон. Собственно, эти работы совмещались. Днем — на лесах, вечером и ночью — за столом. «Дом Яковлева», над которым он начал работать до войны, должен был стать первым из наиболее полно воскрешенных зданий, вокруг которого потом собрался бы весь комплекс гражданских построек Романовой Горки. Архитектор искал материалы, квалифицированных рабочих, готовил тесаный камень и железные связи для крыльца. Была большая напряженная работа. Была и радость: тогда, в 1946 году, вышла книжка Юрия Павловича «Псков», которая укрепляла идею тем, что прослеживала логику , строительства и художественно-исторического формирования города. Это было напоминание о прошлом и призыв к будущему. Город еще был в развалинах, но по рисункам книги уже можно было представить его воскресший вид и ободрить уставшее от разрушений сердце.

Ему хотелось сделать все сразу. Он отводил себе пять лет, чтобы по возможности полно реставрировать Романову Горку, а параллельно еще работал над церковью Николы со Усохи, в которой он открыл единственный тогда, не имевший еще аналогов образец часовни-усыпальницы XVI века, конечно, тотчас с любовью восстановленной.

Нет, перечислением работ тут ничего не объяснишь. Это были годы высокого взлета мысли архитектора, годы окончательного формирования его духа, его судьбы. Он был молод и ставил себе гордые и еще теперь кажущиеся неразрешимыми задачи. Они не были кардинально новыми. Он хорошо помнил уроки истории русской архитектуры и реставрации. Он знал, что устойчивое европейское мнение, будто допетровская русская архитектура была лишь провинцией Византии, как послепетровская — провинцией Парижа и Амстердама, можно опровергнуть только по возможности полной реставрацией хотя бы одного города, в его случае — Пскова. Для этого нужно было не мумифицировать памятники, а сохранять их живыми со всей естественностью и пропорциональностью их окружения. Он помнил точное суждение Грабаря: «Прекрасное старинное сооружение играет ту же роль в облике города, что и фигура в картине великого мастера: старый город в своем целом представляет такое же произведение искусства, и вырвать из него отдельный памятник — тоже, что вырезать из картины фигуру». Потому Юрий Павлович и думал не только о диагностике больных памятников, но и об их согласии в общей картине, о взаимной поддержке, о связной и внятной речи. Реставрационная наука., и прежде думала об этой важнейшей проблеме. А. Н. Бенуа, например, уже в первые послереволюционные годы писал: «Надо понять раз навсегда, что все выдающиеся, наиболее типичные примеры каждой эпохи должны быть сохранены не в качестве разрозненных вещей, но в виде целых совокупностей. Только соседствование известных предметов между собой, только включение их в то архитектурное окружение, которое было дня них создано, может оказаться для истории подлинным документом».

В слове «памятник» Юрий Павлович искал именно эту подлинность документа. Для него старые здания были не только и не столько украшением города, сколько свидетельством устойчивости бытия, свидетельством благородной историчности человека, помнящего свое родство, свои корни в ушедших временах. При этом подходе важно все, и каждое строение призвано сказать свое слово, не соперничая друг перед другом в значимости, ибо искусство не сравнивает. Он искал не на бумаге, а на реальном пространстве, открывал ритмы города в прямом процессе работы. Тут есть урок и нынешней архитектуре, которая строит проекты в макетах и в изящном уменьшении находит гармоничные соотношения, а потом с земли человек видит хаос и чувствует себя в ловушке.

Спегальский шел от человека, прохожего, горожанина, а не от тщеславия картинных проектов. Он знал, что такой подход потребует много больше сил, что на полное решение своих задач ему может не хватить жизни, но он глядел вперед радостно, потому что делал то, чему посвятил себя с первых сознательных лет.

Но обстоятельства оказались против него. Достаточно было одной обдуманной ложной фразы, что Спегальский хочет вместо социалистического города восстановить Псков XV — XVII веков, чтобы идея оказалась под сомнением и архитектор был принужден прекратить работы.

И спустя десять лет он будет остро переживать не обиду даже, а беду и в одном из писем выскажет те мысли, .которые, очевидно, были на все лады передуманы тогда, в 1947 году: «Я не раз в воображении своем гулял по этим улицам, дворам, палатам и храмам. Ну, это не удивительно, ведь некоторые из этих дворов у меня уже были нарисованы (тогда, в блокаду, — С. Я.). Я ходил мысленно по дворам, каждый из которых представлял собой законченный архитектурный комплекс, поднимался по крыльцам, входил в обширные светлые палаты, в просторные хоромы… Но, заметьте, я никогда при этом не встречал в своем воображении купцов XVII века или членов их семей, или их дворовую челядь. Мне всегда казалось, что дворы эти должны быть не завалены дровами, товарами и припасами, не быть грязными, а должны быть вымощены плитами, обсажены кустами роз, кустами сирени, что в палатах я встречу не пьяных купчиков, а выставку псковских художников или вновь открытый отдел музея.

И вот всему этому теперь надлежало так и остаться предметом воображения. Легко было от обиды отступиться и успокоиться за решением других важных задач, которых хватало всегда. Легко было отдать себя целиком ленинградским памятникам, над которыми он в эти годы много работал. Но с собою-то что сделать, если ты все-таки призван только к одному месту на земле? Мы легко и часто говорим это слово «призвание» и вот-вот совсем утратим его высокий и обязывающий смысл. А ведь в этом слове слышен голос властной силы, которая требует, призывает всего человека, и следовать этому зову чаще более трудно, чем от него отказаться.

Темой будущей диссертации Юрий Павлович избирает псковскую гражданскую архитектуру. Догадки, начавшиеся с детских игр в «доме Печенко» и обретавшие плоть подлинности в работах над «домом Яковлева» и в обмерах и обследованиях других построек XVII века, ждали окончательного подтверждения. Несколько лет поисков, тщательного анализа археологического и исторического материала, внимательной работы с псковскими летописями и обширной иконографией позволили Юрию Павловичу сделать ряд прекрасных реконструкций, глубоко обосновать их, проследить историческую логику развития тех или иных строительных принципов в разные периоды XVII столетия и в 1951 году защитить диссертацию, которая впоследствии, через многие годы, вышла отдельной книгой и вызвала огромный интерес ученых. Она была неожиданной и в 1963 году, когда появилась книга. Можно представить, какою она казалась в период защиты. На месте смутного пятна в истории гражданской архитектуры русского средневековья явилась картина талантливого и функционально безупречного зодчества. И это касалось не только Пскова — подобные постройки были обнаружены и в других русских городах. Без ясной методики Спегальского эти памятники еще долго могли ждать своего часа.

Исследование было драгоценно не только этим. Ученый не одно лишь существование деревянных этажей доказывал и не один их внешний вид реконструировал. Привыкший мыслить комплексами, он и в отдельном памятнике не изменял этому принципу. Глубоко зная культуру русского средневекового интерьера, Ю. П. Спегальский оставил серию великолепных рисунков повалуш и залов для пиров, галерей и сеней. По следам врезанных в старые полы ножек он восстанавливал расположение столов и лавок, а по остаткам изразцов, которые прошли через его руки перед войной (он тогда передавал их музею в огромном количестве), он реконструировал печи. Открытием были и керамические киоты с домашними покровительными иконами, украшавшие старые интерьеры наравне с печами. Собственно, это были главные постоянные украшения — драгоценное блистание икон в пышном рельефе керамики и изумрудное мерцание глазури на печных изразцах. И если интерьер на рисунках кажется суровым и аскетичным, то потому, что нам не всегда достает воображения постелить тяжелые шитые скатерти, расставить поливную глиняную и кованую посуду, расцветить дом праздником одежд и озвучить многоголосием пиров и бесед. Сам архитектор считал это именно нашим делом, давал нашему воображению помещение, архитектурную раму.

Гоголь когда-то, размышляя о зодчестве XIX века, писал: «Архитектор-творец должен иметь глубокое познание во всех родах зодчества… но самое главное должен изучить все в идее, а не в мелочной наружной форме и частях». Для архитектора-реставратора тоже необычайно важна идея, но ему отказано в праве забывать о мелочной наружной форме и частях, потому что эта идея реализуется именно бережностью памяти и внимательностью к частности — и только тогда она зовется подлинной. И еще Гоголь добавлял, что для такого изучения (в идее) необходимо быть поэтом. Ю. П. Спегальский им был — поэтом мировосприятия, знающим тайну света, хранящегося в старой архитектуре, быте, письменности. Он умел аккумулировать этот свет и возвращать его новой реальности. Он умел читать документы и извлекать из них сущность. Он умел быть современником этих документов и вернейшим образом передразнивал их в письмам к друзьям, описывая свои будни языком Епифания Премудрого, отчего и трудные дни выглядели переодетым праздником.

Он умел быть благодарным безымянным псковским зодчим, их ремесленным и художественным принципам, без знания которых невозможно целостное представление об архитектуре времени, а значит, и обоснованная реставрация. Юрий Павлович настойчиво повторял как будто известную, но всегда забываемую мысль о том, что к псковским памятникам, как вообще к старой каменной провинциальной архитектуре, неприменима шкала классических образцов, ибо она не чертилась, как грациозные фантазии Растрелли или дорические объемы Стасова, а выводилась камнем, кельмой, мастерком, потому что не было деления на сочинителей и исполнителей, а было совмещение обеих функций, что сказывалось в негорделивых подписях псковских храмов («Ставил Ивашка Ширяй с товарищи»). Юрий Павлович справедливо писал в 1944 году: «Рисовать архитектуру и вычерчивать архитектуру — еще не значит ее изучать. Изучать архитектуру — значит постигать все те основы деятельности зодчих, которые заставляют ее принимать те или иные формы, ту или иную пропорциональность».

С 1959 года, став сотрудником группы славянско-русской археологии в Ленинградском отделении Института археологии, Ю. П. Спегальский несколько лет посвятил изучению материалов раскопок старых северо-западных поселений. Результатом этого изучения стала работа «Русское жилище IX — XIII веков в Северо-Западной Руси», снова вызвавшая оживленное столкновение мнений. Вышла она, к сожалению, уже после смерти исследователя, и он не смог принять участия в ее публичном обсуждении. Специалисты снова говорили о «совершенно невероятных реконструкциях», потому что не знали им аналогий в русских крестьянских постройках XIX века, от которых отталкивались при анализе традиций деревянного строительства наиболее авторитетные к тому времени ученые. Главным при оценке работы было не сомнение, а восхищение смелостью мышления и неожиданностью выводов Спегальского, искавшего новых путей приближения истины.

Он пробивался сквозь лес архаического словаря к таящимся за переменой названия конструктивным изменениям построек, потому что когда одрины становились горницами, вежи — повалушами, а стреты покровные — галереями, то эволюция словаря не могла не быть связана с эволюцией ремесла. Верный принципам синтетического анализа, Спегальский писал об интерьере, способах декорирования зданий и способах отопления, потому что всегда помнил, что «на жилище, на его устройстве, компоновке, оборудовании и убранстве сказываются не только природная среда, развитие производительных сил и общественный строй, но и его этические и национальные черты, его духовные свойства, его верование, его таланты и наклонности, отражается социальная структура, особенности жизни различных слоев народа, их нравы, привычки, вкусы, понятия». Ни одно из этих условий он при реконструировании в работе не забыл, и в результате сейчас она, по признанию специалистов, «относится к ряду выдающихся явлений» и уже не может быть обойдена новыми исследователями этой сложной темы.

Он и в этой работе, напрямую с Псковом не связанной, при удобных случаях припоминал подходящие параллели из прежних псковских исследований, потому что вообще о городе думал постоянно, а вечерами возвращался к замыслам, которым не было числа:

«Теперь уже о лени нет и речи — неделями, месяцами и годами (долгими ли?) приходится корпеть над тем, что надо сделать в жизни (и все равно не успеть!). Изразцы, печки, киоты, интерьеры псковских палат, книги о псковских каменщиках, о древнем русском жилище, виды древнего Пскова, картины его жизни — все это требует: сделай меня скорее… неужели ты так и уйдешь, не породив нас, не дав нам жизни? И я чувствую, что не сделать что-либо из этого — предательство с моей стороны, смертное предательство по отношению к тому, что я любил. И спешу. Но какой темп исполнения моих замыслов? Чтобы сделать все, нужны десятилетия!»

Он писал это в конце 1965 года. А через три года осуществится, может быть, самая дорогая мечта во все послевоенное время — его пригласят в Псков главным архитектором реставрационных мастерских и он встанет не пороге осуществления замыслов, подлинно выстраданных всей жизнью. К нему как будто вернется молодость. Первое, что он сделает, он составит перспективный план реставрации на ближайшие годы и, как в юности, поставит перед собой почти неохватные по величине задачи, прибавив к тому, что намеревался начать в 1946 году, все, что понял, что изучил, что воскресил на листах в 20 последующих лет.

В десятилетие он решается реставрировать важнейшие памятники и целые комплексы, которые были восстановлены только частично или не восстановлены вовсе. Это задачи на те годы, которые он отводил себе для жизни, и о промедлении не могло быть и речи: он должен был увидеть свою мечту воплощенной. Он обязан был убедить город в реальности предлагаемых им планов и делал это с мягкой настойчивостью, с глубокой и вдохновенной уверенностью. В этом официальном документе билось живое взволнованное сердце и видны большие силы, которые ждут применения. Это документ, не сулящий отдыха и успокоения, обещавший соратникам только подвижнический труд, который окупится радостью воплощенной художественной идеи. От требовал всех сил и всего сердца, и нужны были мужество и такая же сила веры в значительность архитектурной истории города, чтобы принять сроки этого плана и утвердить объем его работ.

Но он прожил в Пскове только 150 дней, и смерть унесла его не самом пороге нового периода.

Высокая последовательность этой души стала зеркалом вдохновляющей силы эстетической истории России. Человеческая жизнь оборвалась смертью, но жизнь наследия сделалась еще интенсивнее, потому что в искусстве не бывает утрат. Если однажды достигнуты известные пределы, общество и эстетическая история не смогут миновать их бездумно — небрежение тут же оплачивается годами и десятилетиями повторительной работы, которая неизбежно приводит к уже найденному предшественниками результату. Именно поэтому наследие Спегальского активно включается в сегодняшний реставрационный процесс.

Это была трудная жизнь, но она была мужественной и веселой. Он исходил из радости и потому открыл Псков, исполненный спокойствия и ясного жизнелюбия, и потому его дома стали домами, а не оборонительными сооружениями, и его старые мастера — оригинальными мыслителями, а не послушными копиистами. Он сам был мастером, возвращающим вещам утраченное временем имя. Не напрасно в архиве Юрия Павловича есть нарисованная им азбука, использующая псковские орнаменты, как начало жизни духа, и проект своего, так и не построенного дома, как начала жизни тела. На расписанных им шкафах в его доме скачут псковские всадники, утверждая, что «мужу лепо быть храбрым», и пируют за столом добрые люди, потому что «дому красно быти гостеприимну». На расписанных им занавесях гордо поднимают шеи кони счастливых снов, «а мне бы снилось приволье былое, земля родная псковская, Пскова-река, по камешкам журчащая», и хозяин с хозяйкой гуляют в этих снах по Пскову XVII века, поминая «мужей-псковичей, мастеров, делателей церковных, и палатных, и хоромных, и воинов псковских — их же слава велика во всех странах есть», и расписные столешницы, и сундуки, и короба — все ярко, празднично, все полно Псковом, «иже бе велик зело, преизобилен и преславен».

Это был художник, архитектор, плотник, каменщик истинно русской многосторонности и щедрости таланта, ученый, открывший новые плодотворные области истории архитектуры и реставрации, человек, все творчество которого было прекрасно, ибо учило и учит мудрости, отваге и благодетельной радости.

Раньше, подъезжая к Пскову, я высматривал издалека очертания Троицкого собора — своеобразного символа древнего города. Теперь же ищу глазами стройный силуэт современного завода, ставший для меня зримой памятью о друге, гражданине города Пскова Анатолии Викторовиче Лукине…

Мысль, посещавшая меня всякий раз, когда приходилось сталкиваться с болями нашей культуры, ее разором, с вечными нехватками средств на ее восстановление, сводятся к одному: сколько можно уповать на «центр»? Ведь если бы те, в чьих руках производственные мощности, деньги, влияние и авторитет, на своей «малой родине» хоть малую толику от своих богатств отдали бы на спасение памятников старины, приведение в божеский вид нашей земли и за пределами собственных заводских территорий, если бы помогли .нескудным рублем и действенным вниманием талантам, прозябающим рядом, все давно бы было по-другому! Мы бы двинулись вперед в деле восстановления обескровленной нашей культуры куда более быстрыми шагами…

Эту истину мне никогда не приходилось доказывать Лукину. В нем было природное уважение к своей земле и непоколебимое понимание, что, если не спасем остатки нашего наследия, индустриальные гиганты нас не осчастливят. Этот человек, так не вписывающийся в рамки наших обычных представлений о «хозяевах» многотысячных производственных комплексов, считал себя причастным, и лично ответственным за каждый камень его любимого Пскова. Быть может, Лукину надо было родиться поэтом или художником, но в глубине души я считаю, что он таким и был. А еще — великолепным инженером, ученым-практиком, создателем одного из самых современных предприятий нашей индустрии. И теперь, когда его нет, я отчетливо понял, какого редкого закала личность мне удалось встретить на своем пути. У Лукина, казалось, было все: удачно складывающаяся карьера, высокие правительственные награды, полученные за конкретный и очень важный вклад в нашу промышленность, авторитет и влияние в городе. Но как решительно все это поставил Анатолий на службу духовного возрождения своих сограждан, на службу Пскову, который олицетворял для него всю Россию, ее порушенную культуру, и сегодня продолжающую быть вечнойпадчерицей, привыкшей довольствоваться жалкими грошами!

Это благодаря деятельному вмешательству, активной помощи Лукина как главы крупного предприятия стало возможным создание ‘одного из лучших монументов, посвященных подвигу советского народа в Великой Отечественной войне, так хорошо вписавшегося в средневековый ансамбль Пскова. Не надо объяснять, чего стоило поставить этот -памятник в условиях беспредельного дефицита на все, в том числе и на личную заинтересованность ответственных лиц в увековечении памяти наших отцов и дедов.

Сегодня я думаю: где брал Лукин время и силы в своей вечной «замотке» заводскими делами, чтобы помочь воскрешению уже полузабытого на Руси кузнечного дела? Его надо считать лично причастным к тому, что это воскрешение все-таки состоялось. Уникальное железное кружево, в которое оделись псковские терема и храмы, главный собор Данилова монастыря в Москве — это тоже теперь напоминание для меня об Анатолии. А ведь сколько было препятствий, изматывающей борьбы с вечно запрещающими инструкциями, куцыми сметами! Лукин не был более свободен в своих действиях, чем другие, и .для любой помощи позабытому чиновниками миру бессребренников — реставраторов, музейщиков, хранителей нашего наследия — безусловно, нужны были «напряг», трата энергии и определенный риск. Причем риск немалый. Известно, что в те совсем недавние времена столь добровольное радение о культуре не только не поощрялось, но и порой бывало наказуемым. И все же, постоянно выбирая между долгом сиюминутным, хозяйственным, и долгом перед отечественной культурой, памятью, историей, а значит, перед народом, Лукин, как истинный русский интеллигент и патриот, всегда выбирал последнее.

Разве кузнец-художник Всеволод Смирнов и его мастерская, псковские подвижники, направившие все свои силы на восстановление древних памятников и создание самобытных творений из металла, могли бы выйти на широкий «оперативный» простор, не участвуй в их судьбе директор псковского завода ТЭСО?

Да и я сам, приезжая в Псков с реставрационными заданиями, знал, куда надо идти за помощью. На Лукина я мог рассчитывать.

Задумали мы с молодыми московскими художниками сделать росписи в здании Псковской областной детской библиотеки. Энтузиазма занимать не приходилось. Только не он у нас все решает. Где, например, брать материалы? Лукин все понял с полуслова. И сегодня псковская детвора, придя в библиотеку, попадает в мир не только книжной мудрости, но и высокого искусства. Не было бы этого без Лукина.

Над его безвременной могилой стоит памятник, у которого невольно замедляешь шаг. Так увековечивают память человека, уважение к которому беспредельно. Автор надгробия — тот самый художник, кузнечных дел мастер, реставратор Всеволод Смирнов. У него в кузнице мне и суждено было впервые увидеть Анатолия Лукина. Знакомясь со мной, он утопил мою неслабую руку в настоящем мужском пожатии, а глаза его своей прозрачной глубиной заставили вспомнить просветленность взглядов персонажей картин Васнецова, Нестерова и Сурикова.

Шли год за годом нашей дружбы, а я не переставал удивляться, как невероятная сила характера, непреодолимое упорство духа и хватка прирожденного лидера сочетались в этом человеке, напоминавшем русского богатыря, с почти женственной мягкостью и тонким лиризмом души. Руководить такой махиной, как ТЭСО, ни на минуту не забывая о нелегких заводских проблемах, и одновременно писать проникновенные стихи, с мальчишеским азартом «доводить до ума» скромный деревенский домик на берегу Псковского озера, словно отрешась от своего высокого положения, самозабвенно копаться здесь в черноземе с ощущением полного счастья мог только человек, по-хорошему отмеченный Богом.

Помню, как, возвращаясь из зарубежных поездок, Анатолий, словно нехотя, вскользь рассказывал о впечатлениях и тамошних коллегах и тут же торопил нас ехать на любимый Крупп, где по его инициативе построили заводской профилакторий, или звал нас в Печеры, Изборск, Малы, туда, где псковский дух особенно зрим и осязаем. Он словно стремился заразить своим обостренным ощущением России, вечности, которой веет от ее земли. Им я глубоко уверен, что между моим другом и «его» Псковом существовала незримая, не подвластная никаким объяснениям связь. Они поддерживали друг друга: Лукин — город, город — Лукина. Анатолий Относился к Пскову с пылкостью влюбленного юноши.

Я помню, как навещал Лукина в больнице, когда врачи едва могли сохранять ему жизнь. Ошеломленный их безрадостными прогнозами на будущее, я вошел в палату. Свидание — минимальное… Но через десяток минут тайком вызванная машина уже несла нас по улицам Пскова. Впереди во всей своей красе показался Мирожский монастырь. «Вот оно главное лечение», — Анатолий обернулся, и я увидел, какой радостью сияют его глаза.

Анатолий Викторович Лукин умер на исходе 1987 года за рабочим столом в своем заводском кабинете. С тех пор, приезжая в Псков, я не могу отлучить себя от мысли, что могучий, словно поднявшийся из самых недр Руси город осиротел. Ведь он — словно живое существо, и кому-то надо думать о нем, беречь его старость, врачевать раны, заботиться о завтрашнем дне. Анатолий Лукин умел это делать радостно и бескорыстно, во всю ширь своего преданного русского сердца.

Савелий Ямщиков. Записки художника-реставратора // Континет. М.-П., 1993. №74.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *